Романы пишутся, как видимо, с конца.
Вот есть старик, но своего лица
он в зеркале не видит и скучает.
И вспоминает, поводя плечом,
как он бежал по улице с ключом
вдоль серых крыш и скверов с молочаем.

А было так: была уже зима,
он точно знал, что он сойдёт с ума
лет через двадцать от разрыва клетки
грудной. И отходя уже ко сну,
увидев спелой ночи белизну,
он чистил зубы и глотал таблетки.

Причина сумасшествия - сентябрь,
пустая комната, дрожащий канделябр,
восьмой этаж, балкон с его соблазном
нырнуть в толпу и раствориться в ней.
И день короче, и тоска сильней.
Он за перилами, но чувствует: "Напрасно".

Но перед этим - многоточие. Пред ним
(пред многоточием) - июль, июнь, и дым
костра, и силуэт толпы в тумане.
Он говорит: "Наверно, мезальянс".
Разбит хрусталь, но цел ещё фаянс.
И смятое письмо лежит в кармане.

И он выходит ночью на крыльцо.
Письмо читая, морщится лицо,
а сонная рука грызет манжеты.
Но содержанье этого письма
нас не волнует. Видимо, сама
природа потрудилась для сюжета:

До этого всего была весна.
Жизнь развивалась по законам сна,
где снящиеся сходят с карусели.
Цвела сирень, и зеленел укроп,
и будущий старик, нахмурив лоб,
вставал чуть раньше (было воскресенье).

Как было сказано уже, цвела сирень.
Вставал подросток, начинался день.
Стояли сонные в пыли городовые.
Он одевался, и его рука
текла в рубашку так же, как река
впадает в море. Он шептал: "Впервые…"

Но раньше не было, читатель, ни его,
ни сумасшествия его. Для никого
в остывшем воздухе мелодия звучала.
И пел её прохладный голосок,
как камень превращается в песок,
как жизнь стремится от конца к началу.