Спать не хотеть, менять цвета как города или бокалы
далеким утром. Простота обнажена, и ты сказала

что в этот раз не переступить ту черту. Морозный воздух
прилип к ресницам. За версту шести-восьми-десятиполосных

лишь миля. Капает строка с губы на брючину весною,
которая невелика в иной стране, где ты иною

пока не стала, но спешишь, листву роняя на обочи-
ну дорог и выше крыш. Дефис -- тире поближе к ночи,

а также прочерк. Мало им когда смеркается под утро.
И мелкий страх - почти калым за эту смелость. Помня смутно

себя вчерашнего, глазея в день, что там мелькнуло?
И млеко-облако в гляссе растаявши, почти уснуло.

Колхозы деревьев, плотины листвы,
июльская tabula rasa.
Слова от нелепых прозрений черны,
наверное с третьего раза.

Зеленая нечисть целует окно
и что ей твой Хейзинга, твой Адорно,
когда наступает суббота.
Кащей все гадает, кидая яйцо.
Нелепая чернь прикрывает лицо
редиской, пучками укропа.

Суббота - как память твердит ей - шаббат.
По проволке сходит с ума акробат
в плавучий дворец с пауками.
Елагин ли остров, замерзший Кронштадт
разводят на льду соловьиных мышат,
которых поймаешь губами.

И писк телефона мышиный есть писк,
препятствует этому челюсть.
Не проповедь водоросли тамариск,
а птицы смородины ересь.

Романы пишутся, как видимо, с конца.
Вот есть старик, но своего лица
он в зеркале не видит и скучает.
И вспоминает, поводя плечом,
как он бежал по улице с ключом
вдоль серых крыш и скверов с молочаем.

А было так: была уже зима,
он точно знал, что он сойдёт с ума
лет через двадцать от разрыва клетки
грудной. И отходя уже ко сну,
увидев спелой ночи белизну,
он чистил зубы и глотал таблетки.

Причина сумасшествия - сентябрь,
пустая комната, дрожащий канделябр,
восьмой этаж, балкон с его соблазном
нырнуть в толпу и раствориться в ней.
И день короче, и тоска сильней.
Он за перилами, но чувствует: "Напрасно".

Но перед этим - многоточие. Пред ним
(пред многоточием) - июль, июнь, и дым
костра, и силуэт толпы в тумане.
Он говорит: "Наверно, мезальянс".
Разбит хрусталь, но цел ещё фаянс.
И смятое письмо лежит в кармане.

И он выходит ночью на крыльцо.
Письмо читая, морщится лицо,
а сонная рука грызет манжеты.
Но содержанье этого письма
нас не волнует. Видимо, сама
природа потрудилась для сюжета:

До этого всего была весна.
Жизнь развивалась по законам сна,
где снящиеся сходят с карусели.
Цвела сирень, и зеленел укроп,
и будущий старик, нахмурив лоб,
вставал чуть раньше (было воскресенье).

Как было сказано уже, цвела сирень.
Вставал подросток, начинался день.
Стояли сонные в пыли городовые.
Он одевался, и его рука
текла в рубашку так же, как река
впадает в море. Он шептал: "Впервые…"

Но раньше не было, читатель, ни его,
ни сумасшествия его. Для никого
в остывшем воздухе мелодия звучала.
И пел её прохладный голосок,
как камень превращается в песок,
как жизнь стремится от конца к началу.

И дверь как дверь. И облако как облако.
Зачем же ты поспешностью гоним,
как будто дырки глаз слепого ворога
питаются сочуствием твоим?

К кому? К нему? А к ней? А к человечеству,
которое закончилось вчера?
И что ты скажешь, кот ученый, вечером,
когда земля влажна, жирна, черна,

уйдя в нее по голень, по колено и
срастаясь лепестками альвеол.
Лишь чашечкой коленнопреклоненною
хрустит зола - мельчайшее из зол

и распускается в цветок. А что касается
пыльцы, корней, поверхности листа,
о том споет тебе пчела красавица, -
бумажная кривая пустота.

Не пейзаж похож на Англию, а собака - на ежа.
Связь причинная ослаблена с высоты не этажа,
а уступа или выреза пустоты, в которой дом,
вымыт, выметен и вылизан помышляется вверх дном.
Там жильцы, хоть и сплетаются, не сплетенные навзрыд, -
изчезают млечной завязью, формой на ато́мный гриб
походящей, направляющей по оси стрекоз и пчел
в нечто старое - на краешек бездны с красным кирпичом.
Повторюсь, что это сумерки, заселив лесной массив,
кубик Рубика по Кубрику собирают, пригвоздив
звезды, алостью сипатые, к окнам или потолку -
в ожидании ли рапорта - или просто по звонку
лишних букв, застрявших в темени линий, листьев. Облакам
не в упрек. Назло лишь времени. И в укор твоим шелкам.